?

Log in

No account? Create an account

Влюблён в сам факт

Пару вечеров новогодних каникул посвятила тому, что читала свои старые посты 2004-2007 годов и комментарии. Много смеялась, много напевала, иногда грустила. Так интересно - все мои друзья так узнаваемы уже тогда, я прямо слышу их сегодняшние голоса в старых комментах. А себя почему-то совсем не узнаю. Новая рутина как-то всё слишком сильно изменила.

Но зато я перестала себя обвинять в каких-то упущенных шансах, упущенном времени - потому что я сейчас читаю и вижу, что у меня вообще-то была довольно трудная жизнь! Читаю, как я там буднично описываю свои дни: курьерская работа утром по маршруту типа "Войковская-Фили-Профсоюзная", потом на 3-4 пары в университет на Юго-Западную, когда там у нас была вторая смена с 2 дня до 9 вечера. И всё это на двух пирожках и трёх стаканах чая, потому что нет денег. Ещё и умудрялись несколько раз в неделю встречатся с девчонками и мотаться на какие-то адовы Горбушки и т.д. В выходные я тоже училась и работала, на море не бывала годами, одежды не было, ничего особо не было, интернета не было толком, были мечты - купить какой-нибудь несчастный блеск для губ. Ну и плюс я была не красотка - за исключением красоты молодости, которая есть у всех в 20 лет - ничего не умела, не знала и ничем никого заинтересовать особо не могла (а замахивалась на такое, что мне и сейчас не по плечу). Чего я там могла осилить?? И при этом я была такая восторженная, оптимистичная, постоянно влюбленная - самой не верится!

Второй вывод - это то, что всё равно всегда остануся нежные воспоминания о чём-то, что даже не сформулируешь, но от чего замирает сердце... как если бы кто-то тихо говорил за тонкой завесой ткани, и ты не слышишь, о чём речь, и не видишь его, тянешь руки - но не можешь нащупать, и он скрыт от тебя, но где-то рядом, где-то... что?.. Не знаю. Звон, да не он. И всегда где-то поблизости останутся эти шёпоты, которые обычно не слышно, но если прислушаться - они здесь, они звучат. Всегда останутся вещи, которые ты уже никогда не сделаешь, гештальты, которые ты никогда не закроешь. Это грустно, и грустно то, что многого уже точно-точно не будет в жизни... да чёрт возьми, этой весной я последний раз перечитаю "Мастера и Маргариту", будучи НЕ старше Маргариты! А что там дальше?? Я не готова к этому возрасту, к этой себе, я ничего про них не знаю!.. Всё, что я знаю, осталось позади. Я доплываю до последнего маячка перед открытым морем.

Третий вывод, и самый грустный, конечно, в том, что без любви нет жизни. Нет. Но здесь тоже ничего не сделаешь. И я понятия не имею, зачем мне это осознание. Я это хорошо понимала вот все те годы, но потом забыла, потому что ничего хорошего и осязаемого мне не приносили эти чувства - если цветок не опылён, он завянет и канет, и на его месте не созреют вишни. В моём саду тогда цвели пустоцветы - не знаю, почему.

Смысл нерожденных од
Звук непропетых нот
Свет, свет не зажженных нами ламп
Может быть, на струнах рельс
Любовь играть могла б?


Не знаю. Столько нот непропето уже. Столько ламп.

30

Испытываю странное чувство: 30-летие совпало с окончательно новым жизненным этапом у всех вокруг, кроме меня, поэтому кажется, как будто я раньше хорошо и уютно сидела в домике, а теперь сижу в чистом поле, которое затапливает вода. И надо бежать и что-то делать, а так непонятно, куда, и холодно, и ветрено, и вообще... И домик тёплый исчез. Как будто была свободна, а теперь это закончилась, и я резко стала что-то всем вокруг должна. Поэтому не получается успокоиться, насладиться моментом. Открываю вечером окно, там влажная, волнующая ночь, деревья густо и тревожно шумят, тени мечутся по фонарям, пахнет дождём, стучит поезд... А мне как-то мимо, отщёлкиваю день, как пустую костяшку на счётах, сдвигаю ползунок календаря и не могу успокоиться и остановиться, продолжаю бежать за чем-то, чего нет.

Из хорошего: видимо, возраст и материальное положение сошлись в нужной точке, потому что мне внезапно стало интересно вкладываться в себя! Раньше это казалось неинтересным и жуткой тратой денег, а теперь хочется всё - модную одежду именно этого сезона, курсы и мастер-классы всего, чего можно, ногти, волосы... Это не то чтобы какая-то гонка за идеалом, а именно радость от того, когда смотришь на то, как улучшаешься.

Почему-то особенно много сейчас читаю писателей начала ХХ века, это вообще мои любимые ребята, и больше всего мне интересно, насколько с разных сторон они все смотрели на революцию, и насколько каждый был прав. И Бунин с бессильной высокомерной ненавистью хрупкого дворянчика к ошалелым массам быдла, и Зощенко с тоской за безнаказанно угнетавшуюся деревню и радостью (или нет?), что что-то изменилось. Но больше всего меня поражает, что все они, такие разные, задавались теми же вопросами, которыми постоянно задаюсь я: зачем вообще жизнь? Почему всё проходит? Для чего всё? Как быть, когда понимаешь, что всё закончится? Конечно, этим все задаются, но всё равно так странно это читать. Когда Бунин пишет, что живой, полный сил и мысли стоит возле Нотр-Дама и думает о том, как когда-то здесь стоял Гюго, такой же живой, как же это могло быть... а ты читаешь и думаешь о том, что пару лет назад стояла там же, живая и полная сил и мысли, а где же был теперь, почти сто лет спустя, тот Бунин?.. Там же, где будешь и ты однажды. Это практически невозможно осознать, ведь кажется по-детски, что когда ты прикрываешь глаза, то мир вокруг исчезает, потому что он существует только для тебя.

Красавица и брюки

У сказочных кин есть один недостаток: после просмотра одолевает мимолётное желание сделаться красивой и воспарить навстречу счастию и какому-нибудь палтатому блондину. Особенно оно одолевает, когда ты последние не знаю сколько дней одет, как сиротка хася, потому что межсезонье и не покупать же новую куртку и новые сапоги, ну и что, что из этих брюки торчат, как галифе Колчака, а куртку брали со скидкой 90% на распродаже того, что даже хася бы не купила, если бы из старого не полезли перья.

В общем, я поддалась настроению и села смотреть на ламоде, где продаются брюки-палаццо с высокой талией, в которых, как мне кажется, я бы достаточно воспарила. Оказалось, что они продаются в max mara weekend и стоят 28 тысяч. Я идеологически ничего не имею против max mara, но ведь надо не быть такой эгоисткой, а поддерживать экономику развивающихся стран, и я переместилась на алиэкспресс. Там я нашла похожие брюки и тоже за 28 тысяч... присмотрелась, а это цена за партию в 150 штук. И вот сижу думаю, может быть, заказать, а?.. Буду Королевой Брюк. Разложу их большими кучами, а по выходным буду спать на них. А когда сношу все 150, может, как в сказке про железные башмаки, мне и блондином воздастся.

Северное

Как любую теплолюбивую ящерицу, меня ужасно завораживает всё северное. Я в этот раз попала в Петербург, когда там началась нехарактерная для ноября сказочная зима: белые нечищенные дороги, белая метель на фонарях, город затих, как будто в удивлении. Я тоже затихла, когда через утреннюю метель дошла до Лавры — там снег мягко падает на розовые и жёлтые башенки, и их не видно за нервной паутиной деревьев, и только приглушённо позванивают колокола. Потом вышла на набережную, там широкая суровая Нева гонит свинцовую рябь и ни одного прохожего на километры вперёд — только мои следы по нетронутому снегу. У Смольного клёны всё ещё в оранжевых листьях, на них снег, он мягко падает с веток прямо на старого лабрадора в комбинезоне, а рядом Маркс смотрит на Энгельса через дорогу, а заснеженный ДПСник останавливает единственную на площади машину. Проспекты пустые, а снег всё идёт и идёт, и к ночи продолжает валить, как будто у природы его нескончаемый запас.

На следующий день ездила на Финский залив, долго-долго шла пешком до него от метро — снег, конечно, так никто и не выключал. Очень странное ощущение: спальный район почти совсем как мой, и дома такие похожие, и магазины те же, только за поворотом будет море! И оно там действительно есть — я дошла до парка, практически пробежалась по сугробам между деревьями, вышла на берег, и так удивилась, хотя вроде бы и ожидала. Настоящее море, маленькие барашки перекатываются, и дно рыжее из-за песка, и снег от него тоже рыжий там, где взрыхлили следами. Если подойти к кромке, начинаешь проваливаться через заледеневшую корку снега. Если пройти немного дальше, будут валуны в снегу и серые грязные чайки. Вдали видно какой-то корабль, а слева — громаду Васильевского острова в тумане, кое-где торчат строительные краны, и уже в четыре часа начинает смеркаться. Не верится, что обернёшься, а сзади тебя — всё тот же обычный район обычного города.

Очень я люблю тепло, но есть что-то волнующее в этом снеге, в этих белых молчаливых полях, в этом сером небе и воде, в тёплых жёлтых квадратиках окон вдали — чужие всегда кажутся уютнее, чем свои. Есть что-то в этом ежегодном умирании, в строгости и в отсутствии оттенков, в труде и одиночестве тёмных вечеров, в долгом и тихом постоянстве зимы. Я не очень понимаю, как это любить, но вот как влюбиться, замерев, — понимаю запросто.

Штиль

Осень - это то время, когда немного теряешь решимость в сентябрьском тумане и хочется сделать то, чего не делала много лет: вложить свою руку в чью-то и довериться ему, чтобы он показал тебе, куда идти. Это очень странное чувство, потому что обычно гораздо радостнее выбирать свой путь самой, и я забыла, что кто-то вообще может искать в этом помощи. Когда выходишь из той игры, в которую люди так стремятся попасть, то кажется, что выплываешь из бурного грозового моря на залитую солнцем гладь, и чем дальше ты скользишь по ней одна, тем меньше понимаешь, что хорошего было в шторме и как можно было лезть туда по своей воле.

Моё море давно уже спокойно. Я закрыла себя для любви и не знаю, как и зачем можно быть иначе, если без неё скользится так легко. Когда я смотрю на чужую любовь, то чувствую лёгкое удивление и недоумение - как можно так переживать из-за каких-то неизвестно почему выбранных людей с очевидными недостатками? Я даже не представляю себе уже, как десять лет назад любовь была смыслом каждой минуты жизни, и все вопросы вселенной имели только два ответа - да, есть шанс, и нет, ничего не случится. И всё было о любви, каждый опавший лист, каждый солнечный луч, каждая крупинка первого снега.

Сейчас я отдаю любовь, конечно, - родным, друзьям, работе, рассветам, моим фотографиям, чашке кофе. Но море спокойно, и всё идёт так ровно и хорошо, и ничего не хочется менять, даже если иногда мне и кажется, что я упускаю что-то важное за стеклом, защищающим меня. Я не хочу, чтобы это стекло разбивали, потому что кому нужно разбивать чужое стекло? - только коллекционеру, и тогда я стану бабочкой на булавке, которую затем выбросят вместе с пыльным альбомом. А другие люди не стучатся в закрытую дверь - и правильно делают, потому что пока будешь пробивать чужие стёкла, обязательно поранишь руки.

Мои дни полны, и после работы я возвращаюсь домой не позже девяти, потому что мне слишком не хочется рассказывать, где я была, и не высыпаться на следующий день, если я поздно легла спать. Я не хочу штормов, но всё-таки иногда я боюсь, что наступает осень, а мне в тумане некому дать руку. Иногда я так боюсь, что наступает осень.
Я очень люблю возвращаться в далёкие места, где я однажды побывала, а потом уехала домой и думала, что больше уже их не увижу. Так было с Кенсингтонскими садами в Лондоне: в один ноябрь я брела по ним в утреннем рассветном тумане, таща сумку с багажом, скользила по мокрой и густой зимней траве и гадала, попаду ли я сюда снова, а в следующий ноябрь попала, и всё было таким же, как и тогда, и в этом центре чужого города в тысячах километров от дома я просто пришла и нашла ту же лавочку, на которой в прошлый раз сидела, села и стала смотреть на часовню над верхушками деревьев, которые совсем не изменились.

То же самое было в этом июле. Я снова приехала в Венето и вспомнила о том, как в апреле совершенно спонтанно приплыла на Бурано и наткнулась там на полузаброшенный виноградник вдали от туристических троп. От винограда там было одно название — высохшие рыжие стебли на покосившихся колышках — но он был обнесён старой толстой крепостной стеной, не пропускающей звуки, а ещё там не было ни души, пели весенние птицы, нежно пекло солнце и время как будто застыло. Я просидела там часа два, нещадно сожгла нос на апрельском солнце, поудивлялась, как на острове, который можно пройти за пятнадцать минут и на котором в каждом переулке кишат толпы китайских туристов, можно найти такий тихий уголок, пожалела, что виноград не вырастет, и уплыла навсегда.

И вот прошли три месяца, полные событий, работы, фобий, усалости и Москвы, и я снова оказалась в Венето, ну и что мне оставалось делать, кроме как сесть на лодку и снова туда приплыть? Я вошла, и всё там было точно так же, как в апреле, как будто я вышла из этих ворот минуту назад. Мне стало так хорошо от этой мысли, и я подумала — может быть, мы стремимся вернуться в знакомые места из-за того, что в этом полном хаоса мире, одинокие и глубоко в сердце напуганные, мы жаднее всего другого ищем постоянства? Слишком страшно и сложно попробовать своим маленьким и слабым сознанием охватить идею того, что ничто не вечно, ничто, совсем ничто, что города могут рухнуть, земля может рассыпаться в пыль, и тот, кто сейчас думает эти мысли, может рассеяться дымкой уже в следующую секунду — и нигде нет и никогда не будет способа застраховаться от этого! Эту мысль невозможно даже как следует подумать, она возникает в голове, как ребёнок, который пытается залезть в кукольный дом, но помещается только его рука. И чтобы не думать, мы хватаемся за виноградники, из которых мы уехали, и говорим — вот, видите, вот! Здесь всё, как было, и те же каменные стены, и те же птицы, ни камешек не сдвинулся, а значит, есть стабильность, а значит, есть бессмертие! Может быть, оно где-то есть и для меня?

Конечно, это всё иллюзии, и не сильно-то меня в этот раз они утешили. Но было и другое — я подошла ближе и поняла, что ошиблась про виноград. Он оказался жив. Я просто никогда не видела винограда ранней весной, и то, что я приняла за иссохшие путы, к июлю превратилось в густые зелёные заросли, где близко к земле уже висели тяжёлые кисти, которые скоро станут золотистыми на просвет. И я подумала, что иллюзии остаются иллюзиями, но всё-таки как хорошо, что пока мы их строим, где-то вызревает виноград.

Июль

К началу июля лето взрослеет. Давно забыты зефирные яблоневые цветы, канули, как нежный пушок на щеках, и даже скромная и неброская душистая липа отцвела, как последняя романтическая влюблённость в самом конце юности. Лето окрепло, возмужало, дышит горячо, властно занимает свою территорию — никуда от него уже не деться. Деревья лениво шелестят мощными зелёными кронами, и тёплый ветер дует без боязни — можно больше не оглядываться с опаской на зиму, она уже так далеко позади, что не погасит это тепло.

Июль начался хорошо, и пока что я как-то удивительно влюблена — в лето, в жизнь, в друзей, в новых знакомых, в хрупкость всего этого, в мимолётность того, что привыкла считать постоянным. В свежую малину из ходолильника, в тугую жёлтую черешню и последнюю, совершенно в этом году пропущенную клубнику. Пытаюсь научиться понимать, что всё, что я люблю, однажды закончится, и от этого должно быть ещё радостнее, ведь пока что оно всё ещё есть. Холодные ветры и одиночество можно приберечь до поздней осени.

Очень хочется грозы, она который день катит кругом волны свинцовых облаков, но так и не проливается. Хочется глухого треска грома и запаха мокрой листвы, но пока что получается только тревожный порывистый ветер в окна, а потом всё проходит стороной, и вечер продолжает таять, как свечка в безветренном саду. Думаю, что однажды гроза просто подкрадётся, пока я сплю, и можно будет проснуться под утро от шквала и рокота и ещё раз сделать себе мысленно пометку, что не всё подвластно разуму и иногда надо просто отпустить и подождать.

Растягиваю лето на подольше, как мятный леденец, прижатый к нёбу, и тешусь вечной иллюзией, что впереди пока ещё чуть больше, чем позади.

Снова на сцене

Заканчивается волшебный, тягучий, душистый месяц май – мостик между последним изрытым снегом апреля и жарким зелёным летом, надвигающимся на нас с юга.

Я раньше не любила весну, мне казалось, что она какая-то слишком восторженная для меня, что она – удел безумно влюблённых и разных других солнечных идиотов, а я буду лучше любить осень. С тех пор зимы мне стали как-то тяжелее даваться с каждым годом, там одна сплошная усталость и темнота, а весну я наконец распробовала и стала воспринимать как то, чем она и является, – небольшое чудо, которое мы регулярно принимаем как должное. А ведь подумать только: за пару недель на месте голой холодной земли и каких-то тоскливых палок, торчащих на ветру с октября по апрель, расцветают пышные скульптурные гривы сирени – это ли не чудо? Дождь – настоящий, честный, живой дождь вместо бесшумного, холодного и равнодушного снега – хлещет по её белым кистям, сшибает мелкие цветочки и пыльцу, зовёт тебя вымочить нос и щёки в душистом мареве цветения. Уткнувшись в сырой куст, видишь прямо перед глазами пятилистный цветочек и немедленно его съедаешь.

В мае преображается дорога домой. Унылые ледяные выселки спального района, моё царство снежной королевы, которое всю зиму выхватывается из кромешной тьмы только метра на два в фонарном свете, вдруг превращается в луга, поля, леса и дороги. Закат горит долго-долго, как тёплое воспоминание о хорошем, и по нему бесшумно чертят тоненьким белым следом самолёты, похожие на далёких безмятежных рыбок. Чуть ниже под ними проплывают чайки, уже серые в сумеречном свете. Звуки проезжающих машин и автобусов приобретают загородный оттенок. Над медленно и густо темнеющими деревьями зажигаются яркие точечки звёзд, сливаясь с первыми огоньками в домах. Пахнет свежескошенной травой и чем-то волнительным, от чего замираешь, – нагретым за день асфальтом, ночными цветами, тихой водой в пруду, чьим-то чужим костром.

Открываешь окно, слушаешь далёкие гудки электричек и шум листвы под ветром, немного похожий на море. Идёшь спать, зная, что утром будет новый умытый и свежий солнечный день, покалывающая утренняя прохлада, напоминающая о школе и выпускных экзаменах, горячий кофе и забытая за зиму лёгкая одежда.

А потом будет лето, но это уже совсем другая история:)

Уплывший город

Я совершенно не собиралась ехать в Венецию, потому что, во-первых, никогда особенно не интересовалась Италией, а во-вторых, кризис. Но где-то в середине декабря мне было очень грустно и казалось, что зима навсегда, что никто меня не полюбит и вообще ничего хорошего в жизни не будет. Зиме я предоставила разбираться самой, со вторым пунктом сделать ничего тоже не могла, поэтому оставалось только прогарантировать себе что-то явственно хорошее в жизни, с чем даже в упадочном настроении не поспоришь. В этом апатичном состоянии я набрела на феерически дешёвые билеты на апрель и поняла, что прямо сейчас я достаю кредитку, а завтра на работе достаю отпуск на через четыре месяца. Собственно, от этого решения мне прямо в декабре и начало легчать, потому что билеты на самолёт -- это само по себе круто, ведь куда бы ты ни летел, ты переживёшь этот полный детской радости момент, когда двери задраены, свет притушен, и ты разгоняешься-разгоняешься-разгоняешься и чувствуешь, что через пару секунд тебе на грудь надавит мягкой лапой атмосфера, земля канет вбок и вниз, проблемы уменьшатся до микроскопических вместе с домами и деревьями, и впереди будет солнце, небо и куча всего интересного.

Так и получилось.

Венеция оказалась похожей на водяную улитку, или булочку с корицей, или свёрнутый бутон лилии, и я все три дня ходила по этим завиткам: просто потрясающе, сколько туда вмещается километров. Пахло водой, в зелёных мутных каналах безмятежно покачивались бурые водоросли, а если свернуть в сторону от толпы, то можно было выйти в тихий узкий тупик, упирающийся в какой-нибудь небольшой канал, сесть на ступеньки и подставить лицо солнцу. Дома по двум сторонам канала стоят так близко, что можно взяться за руки над водой из противоположных окон; на фасадах, заставших ещё Дездемону, мирно развешаны на верёвках простыни и розовые детские колготки, возле дверей сонно покачиваются покрытые парусиной лодки, а одно из окон где-то под крышей открыто, и там висит клетка с канарейкой -- она щёлкает и посвистывает, но против солнца мне её совсем не видно.

Очень здорово, когда у тебя впереди целая вечность (три дня!), ты молод, зряч, и тебе принадлежат все эти запахи, звуки и нежная весенняя листва на деревьях. Можно ходить и целыми днями впитывать влажный морской туман под горячим солнцем, плеск вёсел, мелкие душистые ромашки на карнизах, стрелы катеров и моторок, чертящие пеной по серо-голубой лагуне, звон колоколен по утрам, запах обожжённого в печах теста, горький апельсиновый вкус ледяного апероля с содовой и свободу, свободу, свободу. А когда темнеет, продремавшая весь день Венеция вдруг поднимает на тебя глаза: плывёшь по Гранд-Каналу, дворцы и отели освещаются изнутри, и если открыты ставни, то видишь огромные хрустальные люстры, золотистые гобелены и картины на стенах и потолках длинных широких залов. В темноте у столбов с фонарями в дорожках белого и рыжего света на воде покачиваются тусклые остроносые гондолы, на набережной возле моста Риальто протянулись открытые кафе, откуда доносятся приглушенный звон приборов, смех и музыка, но скоро это остаётся позади, потому что приближается устье канала, за которым только ночь, одинокие огоньки моторок и вскрики чаек.

Возвращаешься в отель и по привычке кажется, что под ногами качается, и на минуту представляешь себе, что город снялся и куда-то плывёт. Улыбаешься в темноте, вдыхаешь запах ночных цветов и лениво гадаешь, что же будет за бортом, когда наступит утро.

J'arrive a toi

У меня есть одна любимая песня Карлы Бруни, которую я иногда слушаю утром, когда в нежном коматозе еду на работу. Точнее, сначала я выхожу из дома в наш застенчивый заросший двор с голыми весенними деревьями, он меня нежно принимает ещё по-домашнему тёплую из подъезда, я заворачиваю за угол, и порыв ветра мне швыряет в лицо весь утренний холод с наших огромных пустых пространств, которые тянутся под ЛЭПами до реки. Иду вечно против ветра, первые пять минут жутко холодно, остальные десять минут жарко, и дорога очень прямая, почти как в жизни. Сначала по ней иду я почти одна, потом стекаются ручейками ещё люди, вся эта чёрно-серая толпа втягивается в метро в тёплый сырой воздух станции, я жду пустого поезда - раз в десять минут подают - сажусь, ужимаюсь как старый мешочек со сменкой, вставляю в уши плеер и закрываю глаза.

"Я вхожу в гавань с пустыми руками, я встречаю вечер, всё растратив, и каждое зияющее утро требует, чтобы я начинала всё сначала. Я встречаю битву без плана действий, я встречаю год за годом, а мудрость не приходит, и конечно, все мы живем именно так - кое-как, без церемоний. Но вот я встречаю тебя - случайно, чудом, после долгих лет, после целых веков, полных трудностей, после бессчётных понедельников, таких грустных, что хочется плакать"

Сплю полчаса под стук вагона, выношусь с толпой, все уже очень злые, потому что места в метро осталось совсем мало. Стою в толпе на эскалатор, стою в толпе на эскалаторе, схожу с него тоже в толпе, которую простреливают собой отчаянно мчащиеся люди из встречного потока со сжатыми зубами и перекошенными лицами. Толкаю ладонями впереди стоящих, чтобы успеть забиться в душную пасть поезда, утыкаюсь лицом в чью-то спину, еду нестерпимо долго, минут пятнадцать, пока за окном не замаячит наш красный мрамор Парка Победы. Влезть ещё в один поезд, проехать ещё одну остановку, и здесь уже все в дешевых костюмах под пуховиком, в модных сапогах из кожзама, похожего на клеёнку, с сутулыми плечами и лотками с едой в потрепанных пакетах из 36.6 и "Риглы".

"У меня не получается ничего, что меня бы утешило, не получается ничего хоть с какой-то претензией хоть на что-то, у меня не получается ничего, что взлетело бы, ничего, что не побоится выдержать проверку временем. И если на нас хоть минутку посветит звезда, то можно быть уверенными, что жизнь тут же отшвырнёт нас на место, тут же примется за нас. Но вот я встречаю тебя - случайно, чудом, после долгих лет, в которые я перетрясла всех оракулов и несла этот постоянный дозор, поджидая то, чего не ждут"

Выстраиваемся в линию, как арестанты, и поднимаемся наружу, в царство стекла и сияния. Между башнями вечно гуляет злейший ветер, вокруг головокружительные высоты и серый тротуар, а ближайшие деревья только на другом берегу реки, но тот берег ещё спит, прикрыв глаза серых чопорных жилых домов с башенками. Я иду за кофе, потом откалываюсь от толпы, снующей по подземным холлам и коридорам, как по муравейнику, и одна выхожу на другую сторону здания. Поднимаю голову, смотрю, как солнечный свет бьётся об острые грани башен и разлетается. Иду потихоньку к своей, чтобы приложить пропуск, посмотреть, в какой лифт он меня отправляет, и за двадцать секунд вознестись на сорок этажей.

"Я возвращаюсь с севера Ирландии, я возвращаюсь со дна лощины, я возвращаюсь прямо из Самарканда, я возвращаюсь из Индии, пропахшей специями. И если я даю себе спеть и даю себе увлечься, то можно быть уверенной, что жизнь ещё причинит боль, что мы все успеем вкусить сожалений. Но вот я встречаю тебя - случайно, чудом, после долгих лет, после выцветшего детства и юности, неистовой юности"

Рядом со мной стоят очень серьёзные молодой человек и девушка, которые так по-офисному выглядят, что сразу ясно, что работать оба начали месяца три назад. У них очень озабоченные лица, они что-то оживлённо обсуждают, и я снимаю плеер, чтобы подслушать. "Но всё было бы по-другому, если бы у меня была взаимная..." - пылко говорит парень. "...Любовь!" - думаю я, и аж дыхание перехватывает. "...Выгода!" - заканчивает фразу парень. Я захожу в лифт и улыбаюсь своему заспанному лицу в зеркале.